По дороге, параллельно рельсам, катит закрытый грузовик с красным фонарем и квадратными окошечками спереди. "Похоже на цирковой фургон; не удивлюсь, если его ведет клоун"...
Есть же одно лицо, один образ, поднявшийся над войной, который вечно будет сверкать красотою и мужеством! Опершись на палку, склонившись к нему, я слушал, впивая в себ..
«Димитрий Самозванец», закладка на странице 10 (прочитано 39%)
«Синав и Трувор», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«К несмысленным рифмотворцам», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«О думном дьяке, который с меня взял пятьдесят рублев», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
«Слово похвальное о Государе Императоре Петре Великом», закладка на странице 1 (прочитано 0%)
Александр Петрович Сумароков
Декабря 15-го 748.
2. Автограф — ААН, ф. 3, оп. 1, No 122, л. 81. Впервые: Материалы, т. 8, с. 598.
1 И. П. Елагин в 1748 г. из прапорщиков Невского полка был назначен писарем в Канцелярию Лейб-компании, делами которой практически заведовал Сумароков; пробыл в этой должности до 1751 г. (Панчулидзев С. История кавалергардов, т. 1. СПб., 1899, с. 260, 391).
2 Речь идет об издании трагедий "Хорев" (1747; видимо, остатки тиража или его допечатка), "Гамлет" (1748) и брошюры "Две эпистолы Александра Сумарокова. В первой предлагается о русском языке, а во второй — о стихотворстве" (1748). Отзыв В. К. Тредиаковского о "Гамлете" был дан 10 октября, М. В. Ломоносова — 11 октября 1748 г.; отзывы Тредиаковского о "Двух эпистолах" датированы 12 октября и 10 ноября; М. В. Ломоносова — 12 октября и 17 ноября 1748 г. Официальное доношение Сумарокова о печатании "Гамлета" датировано 14 октября, "Двух эпистол" — 9 ноября 1748 г. (Материалы, т. 9, с. 460—461, 473—474, 533—535, 554—555; ПСС, т. 10, с. 460—461).
Я о напечатании оперы от е. и. в. повеления не имею, а присылал ко мне его превосходительство Семен Кириллович Нарышкин2 с запискою, чтобы я оперу печатал, которому я многие тому представлял неудобствы и что мне без ясной резолюции оперы печатать невозможно. Однако я от его превосходительства ни малейшего на то изъяснения не получил. И хотя Канцелярия Академии из Придворной конторы промеморию о печатании оперы и получила, но я еще на предложение мое от Придворной конторы никакого определения о напечатании не имею. Ибо как вашему высокоблагородию известно, что без автора и без ясного распорядка в печатании: сколько книг, на какой бумаге, какой величины, какими литерами и проч. — выдавать сочинении почти неудобно. А я с каким тщанием оперу сочинял, с таким оную и выпустить намерен, чтобы тем показать, что я и сочинял и издал в свет оперу свою с крайним радением, чтоб оный труд мой не сделал мне бесчестия и мог бы быть угоден е. и. в. Я в прочем вашего высокоблагородия также готовый слуга
А. Сумароков.
4 Февр. 755.
3. Автограф — ААН, ф. 3, оп. 1, No 196, л. 80. Речь идет о печатании оперы "Цефал и Прокрис" (1755) на музыку Фр. Арайя. Распоряжение Канцелярии Академии наук о печатании оперы датировано 6 февраля; 13 февраля Сумароков особо просил, кроме 200 экземпляров на русском и 200 на французском языках, предназначенных для двора, отпечатать с того же набора соответственно 300 и 150 экземпляров на счет автора для продажи широкой публике.
... Он попытался протестовать против этого,
как это сделал бы плохой солдат, но в конце концов подчинился, как подобало
солдату хорошему.
Он был хорошо знаком с губернатором штата, был тесно связан с ним по
службе и пользовался его доверием и расположением. Тем не менее он
категорически возражал против присвоения ему более высоких чинов, в
результате чего младшие офицеры то и дело обгоняли его по служебной
лестнице.
Смерть была частой гостьей в его полку, поэтому вакансии среди
командного состава были нередки. Но, руководствуясь рыцарским чувством, он
считал, что воинские почести должны принадлежать по праву тем, кто на себе
испытывает все тяготы и невзгоды войны, поэтому он упорно сохранял свой
скромный чин и всячески помогал другим делать карьеру.
Его высокая принципиальность была наконец оценена по заслугам, он был
освобожден от ненавистных ему обязанностей и послан на фронт. И вот теперь,
еще не обстрелянный, не обожженный огнем войны, он находился на самой
передовой позиции, среди закаленных в боях ветеранов. Они знали о нем лишь
понаслышке и были отнюдь не высокого мнения.
Никто, даже те офицеры-однополчане, в чью пользу он отказывался от
своих прав, не понимали, что во всех своих поступках он руководствовался
чувством долга. Им некогда было разбираться в его побуждениях, поэтому они
решили, что капитан Граффенрейд простонапросто увиливал от исполнения своего
долга, пока наконец его силой не отправили на фронт. Слишком гордый, чтобы
объяснить, однако не настолько толстокожий, чтобы не чувствовать этой
несправедливости по отношению к себе, все, что он мог, - это терпеть и
надеяться на будущее.
Во всей федеральной армии не было в то летнее утро человека, который с
таким радостным подъемом ожидал бы начало боя, как Андерсон Граффенрейд. Он
был настроен бодро, бурная энергия переполняла его. Взволнованный,
возбужденный, он с трудом мог дождаться момента, когда неприятель наконец
ринется в атаку...
