А папа вить не всех людей скотами числит,
Разумный человек о боге здраво мыслит.
Димитрий
Во умствовании не трать напрасно слов.
Коль в небе хочешь быть, не буди философ!
Премудрость пагубна, хотя она и льстивна.
Пармен
Премудрость вышнему быть может ли противна?
Исполнен ею, он вселенну созидал
И мертву веществу живот и разум дал.
На что ни взглянем мы, его премудрость видим.
Или, что в боге чтим, в себе возненавидим?
Димитрий
Премудрость божия непостижима нам.
Пармен
Так Климент оныя не постигает сам.
К понятию ея ума пределы тесны,
Но действа божества в творении известны.
И если изострим нам данные умы,
Что папа ведает, узнаем то и мы.
Димитрий
За дерзость будешь там ты мучиться вовеки,
Где жажда, глад, тоска и огненные реки,
Где скорбь душевная и неисцельных ран.
Пармен
Димитрий будет там, когда он стал тиран.
Димитрий
Я ведаю, что я нежалостный зла зритель
И всех на свете сем бесстудных дел творитель.
Пармен
Так должно от таких дел страшных убегать.
Димитрий
Нет сил и не могу себя превозмогать.
Затьмится росска честь и действия геройски,
Почтут отцем отцев мои все папу войски,
Оружием ему я церковь покорю.
Коль хочет царь того, удобно то царю.
Пармен
Во треволненное вдаешься, царь, ты море,
А, тщася учредить Москве и россам горе,
Готовишь ты себе несчастливый конец;
Колеблется твой трон, с главы падет венец.
Димитрий
Российский я народ с престола презираю
И власть тиранскую неволей простираю.
Возможно ли отцем мне быти в той стране,
Котора, мя гоня, всего противней мне?
Здесь царствуя, я тем себя увеселяю,
Что россам ссылку, казнь и смерть определяю.
Сыны отечества - поляки будут здесь;
Отдам под иго им народ российский весь.
Тогда почувствую, последуя успеху,
Я сан величества и царскую утеху,
Когда притом и то я в добычь получу,
Что я давно уже иметь себе хочу.
А ежели сие, мой друг, не совершится,
Димитрий множества спокойствия лишится.
Грызеньем совести я много мук терплю,
Но мука мне и то, что Ксению люблю.
Пармен
У Ксении жених, а у тебя супруга...
Димитрий
Я чту тебя, Пармен, как верного мне друга.
Так я не кроюся. Могу прервати брак,
И тайный яд мою жену пошлет во мрак.
Пармен
Объемлет трепет...
... Suddenly, from among the men by the drug store, a roaring song broke the evening quiet of the street, and a voice, huge and guttural, brought a smile to the boy's lips:
"He washed the windows and he swept the floor, And he polished up the handle of the big front door. He polished that handle so carefullee, That now he's the ruler of the queen's navee." The singer, a short man with grotesquely wide shoulders, wore a long flowing moustache, and a black coat, covered with dust, that reached to his knees. He held a smoking briar pipe in his hand, and with it beat time for a row of men sitting on a long stone under the store window and pounding on the sidewalk with their heels to make a chorus for the song. Sam's smile broadened into a grin as he looked at the singer, Freedom Smith, a buyer of butter and eggs, and past him at John Telfer, the orator, the dandy, the only man in town, except Mike McCarthy, who kept his trousers creased. Among all the men of Caxton, Sam most admired John Telfer and in his admiration had struck upon the town's high light. Telfer loved good clothes and wore them with an air, and never allowed Caxton to see him shabbily or indifferently dressed, laughingly declaring that it was his mission in life to give tone to the town. John Telfer had a small income left him by his father, once a banker in the town, and in his youth he had gone to New York to study art, and later to Paris; but lacking ability or industry to get on had come back to Caxton where he had married Eleanor Millis, a prosperous milliner. They were the most successful married pair in Caxton, and after years of life together they were still in love; were never indifferent to each other, and never quarrelled; Telfer treated his wife with as much consideration and respect as though she were a sweetheart, or a guest in his house, and she, unlike most of the wives in Caxton, never ventured to question his goings and comings, but left him free to live his own life in his own way while she attended to the millinery business...
