ПИСЬМО КО КНЯЗЮ АЛЕКСАНДРУ МИХАЙЛОВИЧУ ГОЛИЦЫНУ, СЫНУ КНЯЗЯ МИХАИЛА ВАСИЛЬЕВИЧА
Примаюсь за перо, рука моя дрожит, И муза от меня с спокойствием бежит. Везде места зрю рая. И рощи, и луга, и нивы здесь, играя, Стремятся веселить прельщенный ими взгляд, Но превращаются они всяк час во ад. Блаженство на крылах зефиров отлетает, На нивах, на лугах неправда обитает, И вырвалась тяжба их тягостных оков. Церера мещет серп и горесть изъявляет, Помона ягоды неспелы оставляет, И удаляется и Флора от лугов. Репейник там растет, где было место крина. О боже, если бы была Екатерина Всевидица! Так ты где б делся, толк судей, Гонящих без вины законами людей? Законы для того ль, чтоб правда процветала Или чтоб ложь когда святою ложью стала? Утопли правости в умедленном ответе. Такая истина бывала ли на свете? Кричат: «Закон! закон!» Но исправляется каким порядком он? Одна хранится форма Подьячим для прокорма, И приключается невинным людям стон. Я прав по совести, и винен я по делу, Внимать так льзя ль улику замерзелу? Такую злу мечту, такой несвязный сон? Закон тот празен, Который с совестью и с истиною равен. По окончании суда Похвален ли судья, коль скажет он тогда: «Я знаю, что ты прав, и вижу это ясно, Что мною обвинен и гибнешь ты напрасно, Но мной учинено то, форму сохраня, Так ты не обвиняй закона, ни меня!» Бывает ли кисель в хорошей форме гнусен? Кисель не формой вкусен. Я зрю, невозвратим уже златой к нам век. О небо! На сие ль созижден человек, Дабы во всякую минуту он крушился И чтоб терпения и памяти лишился, Повсюду испуская стон, И места б не имел убежищем к отраде? Покоя нет нигде, ни в поле, ни во граде. Взошло невежество на самый Геликон И полномочие и тамо изливает. Храм мудрых муз оно безумством покрывает. Благополучен там несмысленный творец, Языка своего и разума борец, За иппокренскую болотну пьющий воду, Не чтущий никакой разумной книги сроду. Пиитов сих ума ничто не помутит, Безмозгла саранча без разума летит. Такой пиит не мыслит, Лишь только слоги числит. Когда погибла мысль, другую он возьмет. Ведь разума и в сей, как во погибшей, нет, И всё ему равно прелестно; Колико б ни была мысль она ни плоха, Всё гадина равна: вошь, клоп или блоха. Кто, кроме таковых, стихов вовек не видел, Возможно ли, чтоб он стихов не ненавидел? И не сказал ли б он: «Словами нас дарят, Какими никогда нигде не говорят!». О вы, которые сыскать хотите тайну В словах, услышав речь совсем необычайну, Надуту пухлостью, пущенну к небесам, Так знайте, что творец того не знает сам, А если к нежности он рифмой прилепился, Конечно, за любовь безмозглый зацепился И рифмотворцем быть во всю стремится мочь. Поэзия — любовной страсти дочь И ею во сердцах горячих укрепилась, Но ежели осел когда в любви горит, Горит, но на стихах о том не говорит. Такому автору на что спокойства боле? Пригодно всё ему Парнас, и град и поле, Ничто не трогает стремления его. Причина та, что он не мыслит ничего. Спокойство разума невежи не умножит, Меня против тому безделка востревожит, И мне ль даны во мзду подьячески крючки? Отпряньте от меня, приказные сверчки! Не веселят меня приятности погоды, Ни реки, ни луга, ни плещущие воды, Неправда дерзкая эдемский сад Преобратит во ад. А ты, Москва! А ты, первопрестольный град, Жилище благородных чад, Обширные имущая границы, Сответствуй благости твоей императрицы, Развей невежество, как прах бурливый ветр! Того, на сей земле цветуща паче крина, Желает мудрая твоя Екатерина, Того на небеси желает мудрый Петр! Сожни плоды, его посеянны рукою! Где нет наук, там нет ни счастья, ни покою. Не думай ты, что ты сокровище нашла, И уж на самый верх премудрости взошла!
СТИХИ
Всегда болван — болван, в каком бы ни был чине. Овца — всегда овца и во златой овчине. Хоть холя филину осанки придает, Но филин соловьем вовек не запоет. Но филин ли один в велику честь восходит? Фортуна часто змей в великий чин возводит. Кто ж больше повредит — иль филин, иль змея? Мне тот и пагубен, которым стражду я. И от обеих их иной гораздо трусит: Тот даст его кусать, а та сама укусит.
... Она вернулась к пациенту и ощупала его живот. До кишечника кандидоз еще не добрался. Вдруг Клер замерла. Незнакомец свистел. Громко свистел. И весело. Он не был болен. Ни один больной не станет так свистеть в приемной. Может, это тот, кто украл у нее сумку? Да, конечно, это он. Ведь в кошельке у Клер он обнаружил всего двести франков. Этого оказалось мало. Он видел ее документы, знает, что она врач, и пришел за деньгами, которые она получает за консультации. И теперь ждет, когда она останется одна. Пока старик одевался, Клер приоткрыла ящик стола. И зажала в кулаке холодный баллончик со слезоточивым газом. Положила его в карман. Вдруг незнакомец перестал свистеть. Когда Клер, провожая пациента, подошла к двери, человек исчез. Она прислонилась спиной к двери и глубоко вздохнула. И только тут заметила, что на подушке прямо на виду посередине диванчика лежит сумка, ее сумка, которую у нее украли. Взяли только деньги и кредитную карточку. Клер отменила слесаря. И приготовилась к приходу следующей больной, с отитом. Было восемь часов. Как всегда по вечерам, Клер, проводив последнего пациента, задержалась у себя в кабинете. Она разглядывала свою крохотную смотровую комнату, блестящие стальные крепления стола, инструменты и флаконы, аккуратно расставленные и разложенные в стеклянном шкафу. Она села в одно из двух кресел для пациентов и огляделась, как это сделал бы больной, пришедший к ней впервые. Плакаты в рамочках, лампы, книжный шкаф, ковер, все ей здесь нравилось. Клер закрыла глаза. Она была счастлива. Становилось все холоднее. Скоро гриппов, ангин и бронхитов будет больше и больше. Осень и зима были ее любимыми временами года. Квартиру она разделила надвое. Кабинет занимал большую часть, а жила Клер в совсем маленькой комнате. Дверь между ними была приоткрыта. Клер вздохнула. Мишель уже пришел. Она оставила его два года назад и жила одна, но виделись они чуть ли не каждый день. И у Мишеля тоже были ключи. Она вошла бесшумно. Лежа на кровати, он не читал, не смотрел телевизор, даже не спал. Он ничего не делал. Он ждал ее. Она кашлянула. Увидев ее, он встал и подошел поцеловать. Потом, как всегда, внимательно посмотрел на нее...
