На полу зеленела трава, а через одно из окон сумела проникнуть березка. Крайняя левая каморка составляла владения крота Эйнара, усынов..
Она вернулась к пациенту и ощупала его живот. До кишечника кандидоз еще не добрался. Вдруг Клер замерла. Незнакомец свистел. Громко свистел. И весело. Он не был болен. Ни один больной не станет так свистеть в приемной...
Посвистывать начал. Гаврило. Разве это означает? Сысой. Уж это верно...
Где ни гуляю, ни хожу, Грусть превеликую терплю; Скучно мне, где я ни сижу, Лягу, спокойно я не сплю; Нет мне веселья никогда, Горько мне, горько завсегда, Сердце мое тоска щемит, С грусти без памяти бегу; Грудь по тебе моя болит, Вся по тебе я немогу; Ты завсегда в моих глазах, Я по тебе всегда в слезах,- То ли не лютая беда! То ль не увечье мне, младой! Плачу я, мучуся всегда, Вижу тебя я и во сне: Ты, мою молодость круша, Сделался мил мне, как душа; Ты приволок меня к себе, Ты и любить меня взманил, Так ли мила я и тебе, Так ли ты тужишь обо мне; Весел ли ты, когда со мной, Рад ли, что виделся с младой. Сем-ка сплету себе венок Я из лазуревых цветов, Брошу на чистый я поток, Сведать, мой миленький каков, Тужит ли в той он стороне, Часто ли мыслит обо мне. Тонет ли, тонет ли венок, Или он поверху плывет, Любит ли, любит ли дружок, Иль не в любви со мной живет; Любит ли он, как я его, Меньше иль вовсе ничего; Вижу, венок пошел на дно, Вижу, венок мой потонул: Знать, на уме у нас одно, Знать, о мне миленький вздохнул; Стала теперь я весела: Знать, что и я ему мила.
... Скандальная книга, ибо к ней не очень-то и возможно приблизиться, и никто не в состоянии предать ее гласности. Но и книга, которая к тому же показывает, что нет скандала без уважения, и что там, где скандал чрезвычаен, уважение предельно. Кто более уважаем, чем Сад? Еще и сегодня кто только свято ни верит, что достаточно ему подержать несколько мгновений в руках проклятое творение это, чтобы сбылось исполненное гордыни высказывание Руссо: обречена будет каждая девушка, которая прочтет одну-единственную страницу из этой книги. Для литературы и цивилизации подобное уважение является, конечно же, сокровищем. Поэтому не удержаться от скромной внятности наказа всем нынешним и грядущим издателям и комментато- рам: уважайте в Саде по крайней мере его скандальность! По счастью, Сад хорошо защищается. Не только его творения, но и его мысль остается непроницаемой — и это при том, что теоретические построения присутствуют здесь в огромном количестве, что повторяет он их с приводящим в замешательство терпением, что рассуждает он самым понятным образом и с более чем достаточ-1ной логикой. Его воодушевляет вкус и даже страсть к системе. Он высказывается, он утверждает, он доказывает, он по сто раз возвращается к одной и той же проблеме (и сто раз — это еще слабо сказано!), он рассматривает все ее грани, он предвидит все возражения, он на них отвечает, находит другие, отвечает и на них тоже. И поскольку то, что он говорит, вообще-то довольно просто, поскольку язык его хотя и избыточен, но точен и ; тверд, кажется, что нет ничего проще, чем понять идеологию, которая у него неразрывно связана со страстями...
