... -
Ну что, как вы?.. Знаете ли, я думал, что вы уже умерли.
- Нет еще, - отвечал он с тем же сардоническим смехом, который
обыкновенно кончался у него удушливым кашлем, садясь на стул и вынимая из
кармана сигары.
- Или что вы уже в Болгарии, - продолжал я, смотря на него пристально и
удивляясь, как неловек-то вообще живуч.
- В Болгарии!.. - он опять захохотал удушливым смехом и махнул рукою.
Помолчавши немного и закурив сигару, он спросил меня, что я здесь делаю.
На это я отвечал ему, что еще менее его знаю, что я делаю.
Он улыбнулся - и начал рассказывать с величайшею подробностию и с
обыкновенной злостью разные московские сплетни.
Я был странно рад появлению этого человека в Петербурге, не потому,
чтобы ждал от этого пользы или удовольствия для себя, но потому, что вид его
приводил мне на память много прошедшего, дурного или хорошего, смешного или
странного, но для меня во всяком случае дорогого.
Я познакомился с Александром Иванычем еще в Москве, в 1843 году, и
познакомился довольно оригинально. И он и я ходили очень часто в одну
библиотеку заниматься, я - всем и ничем, он, кажется, военными науками.
Южное очертание лица, что-то резкое во всех движениях, что-то дребезжащее в
чрезвычайно звучном голосе, дребезжащее, как тоны разбитого инструмента, -
заставили меня с первого раза обратить на него особенное внимание: в нем
было так много особенного от других и вместе с тем так много гордой свободы
в сознании этой особенности, - а я всегда любил уродов, тем более, когда эти
уроды знают свое место среди других живых существ и умеют удерживать его с
достоинством во всех обстоятельствах жизни. Печать этой исключительности,
лежавшая на нем, хранилась им свято - и везде, где бы ни было, заставляла
быть его, как у себя дома. Мне нравилось, что, посещая эту библиотеку, он
успел сделаться в ней почти хозяином; мне нравился его вечно одинаковый
костюм, намекавший на плохое состояние кармана, но в котором он умел быть
сам собою и с которым у него одного только могли мириться привычки
порядочного человека...
|
