- равнодушную публику; сердце у нее сладко замерло, спать совсем не хотелось, и когда под утро он возвращался домой, она тихо стучала в окошко из своей спальни и, показывая ему сквозь занав..
Когда пришло времяжениться, я, в угоду ему, выбрал девушку нашего круга. Замечательная особа:высокая, красивая, элегантная, мускулистая, с длинными руками..
потом мягким голосом, ласково, этак с лукавинкойдаже, пробуешь втолковать ребенку, что животное, относящееся к роду лошадей,уж так оно устроено, предпочитает жить в степях да полях,..
Суетен будешь Ты, человек, Если забудешь Краткий свой век. Время проходит, Время летит, Время проводит Все, что ни льстит. Счастье, забава, Светлость корон, Пышность и слава - Всё только сон. Как ударяет Колокол час, Он повторяет Звоном сей глас: "Смертный, будь ниже В жизни ты сей; Стал ты поближе К смерти своей!"
ИДИЛЛИЯ
Без Филисы очи сиры, Сиры все сии места; Отлетайте вы, зефиры, Без нея страна пуста; Наступайте вы, морозы, Увядайте, нежны розы!
Пожелтей, зелено поле, Не журчите вы, струи, Не вспевайте ныне боле Сладких песней, соловьи; Стонь со мною, эхо, ныне Всеминутно в сей пустыне.
С горестью ль часы ты числишь В отдаленной стороне? Часто ль ты, ах! часто ль мыслишь, Дорогая, обо мне? Тужишь ли, воспоминая, Как расстались мы, стоная?
В час тот, как ты мыться станешь, Хоть немного потоскуй, И когда в потоки взглянешь, Молви ты у ясных струй: "Зрима я перед собою, Но не зрима я тобою".
НА СМЕРТЬ СЕСТРЫ АВТОРОВОЙ Е. П. БУТУРЛИНОЙ
Стени ты, дух, во мне! стени, изнемогая! Уж нет тебя, уж нет, Элиза дорогая! Во младости тебя из света рок унес. Тебя уж больше нет. О день горчайших слез! Твоею мысль моя мне смертью не грозила. О злая ведомость! Ты вдруг меня сразила. Твой рок судил тебе в цветущих днях умреть, А мой сказать "прости" и ввек тебя не зреть. Как я Московских стен, спеша к Неве, лишался, Я плакал о тебе, однако утешался, И жалость умерял я мысленно судьбой, Что я когда-нибудь увижуся с тобой. Не совершилось то, ты грудь мою расшибла. О сладкая моя надежда, ты погибла! Как мы прощалися, не думали тогда, Что зреть не будем мы друг друга никогда, Но жизнь твоя с моей надеждою промчалась. О мой несчастный век! Элиза, ты скончалась! Оставила ты всех, оставила меня, Любовь мою к себе в мученье пременя. Без утешения я рвуся и рыдаю; Но знать не будешь ты вовек, как я страдаю. Смертельно мысль моя тобой огорчена; Элиза, ты со мной навек разлучена. Когда к другой отсель ты жизни прелетаешь, Почто уже в моей ты мысли обитаешь И представляешься смятенному уму, К неизреченному мученью моему? Чувствительно в мое ты сердце положенна, И живо в памяти моей изображенна: Я слышу голос твой, и зрю твою я тень. О лютая напасть! презлополучный день! О слух! противный слух! известие ужасно! Пролгися; ах, но то и подлинно и ясно! Крепись, моя душа! Стремися то снести! Элиза, навсегда, любезная, прости!
РОНДО
Не думай ты, чтоб я других ловила И чью бы грудь я взором уязвила. Напрасно мне пеняешь ты, грубя. Я та же всё. Не возмущай себя, Хотя твое я сердце растравила. Любовь меня еще не изрезвила, Неверности мне в сердце не вдавила. И что горю другим я кем, любя, Не думай ты. Изменою я мыслей не кривила, Другим любви я сроду не явила, Свободу кем и сердце погубя, Твой страхом дух я тщетно удивила, Но, чтоб любить я стала и тебя, Не думай ты.
... Пять минут прошло, утки совсем было собрались лететь, как вдруг из воды, около сучка, на котором она сидела, показалась ее морда, и выражение этой морды было самое сияющее, на какое только способна лягушка.
- Я придумала! Я нашла! - сказала она. - Пусть две из вас возьмут в свои клювы прутик, а я прицеплюсь за него посередине. Вы будете лететь, а я ехать. Нужно только, чтобы вы не крякали, а я не квакала, и все будет превосходно.
Хотя молчать и тащить хоть бы и легкую лягушку три тысячи верст не бог знает какое удовольствие, но ее ум привел уток в такой восторг, что они единодушно согласились нести ее. Решили переменяться каждые два часа, и так как уток было, как говорится в загадке, столько, да еще столько, да полстолько, да четверть столька, а лягушка была одна, то нести ее приходилось не особенно часто. Нашли хороший, прочный прутик, две утки взяли его в клювы, лягушка прицепилась ртом за середину, и все стадо поднялось на воздух. У лягушки захватило дух от страшной высоты, на которую ее подняли; кроме того, утки летели неровно и дергали прутик; бедная квакушка болталась в воздухе, как бумажный паяц, и изо всей мочи стискивала свои челюсти, чтобы не оторваться и не шлепнуться на землю. Однако она скоро привыкла к своему положению и даже начала осматриваться. Под нею быстро проносились поля, луга, реки и горы, которые ей, впрочем, было очень трудно рассматривать, потому что, вися на прутике, она смотрела назад и немного вверх, но кое-что все-таки видела и радовалась и гордилась.
"Вот как я превосходно придумала", - думала она про себя.
А утки летели вслед за несшей ее передней парой, кричали и хвалили ее.
- Удивительно умная голова наша лягушка, - говорили они, - даже между утками мало таких найдется.
Она едва удержалась, чтобы не поблагодарить их, но вспомнив, что, открыв рот, она свалится со страшной высоты, еще крепче стиснула челюсти и решилась терпеть...
