И Культерер побаивался: вдруг надзиратель заметит неосторожного ворчуна, только бы ничего не стряслось. Бывало, кто пробурчит: "Свинство...
В это время луна поднялась из-за горизонта, и волны обагрились; осветился даже суровый Старый мост. Антонио показалось, что перед ним совершилось чудо; вме..
Он то вертел табакерку между пальцами, то понюхивал табак, медленно всасывая по маленьким ще поткам, как будто бы брал его на пробу и хотел вызнать его силу и запах; то вынимал платок, то ..
Пойте, птички, вы свободу, Пойте красную погоду; Но когда бы в рощах сих, Ах, несносных мук моих Вы хоть соту часть имели, Больше б вы не пели.
Мчит весна назад прежни красоты, Луг позеленел, сыплются цветы. Легки ветры возлетают, Розы плен свой покидают, Тают снеги на горах, Реки во своих брегах, Веселясь, струями плещут. Всё пременно. Только мне В сей печальной стороне Солнечны лучи не блещут.
О потоки, кои зрели радости мои, Рощи и пещеры, холмы, все места сии! Вы-то видели тогда, как я веселился, Ныне, ах! того уж нет, я тех дней лишился. Вы-то знаете одни, Сносно ль без Кларисы ныне Пребывать мне в сей пустыне И иметь такие дни.
Земледелец в жаркий полдень отдыхает И в тени любезну сладко вспоминает, В день трудится над сохой, Ввечеру пойдет домой И в одре своей любезной Засыпает по трудах; Ах! а мне в сей жизни слезной Не видать в своих руках Дорогой Кларисы боле, Только тень ея здесь в поле.
Древеса, я в первый раз Жар любви познал при вас; Вы мне кажетеся сиры, К вам уж сладкие зефиры С смехами не прилетят, Грации в листах оплетенных, Глаз лишася драгоценных, Завсегда о них грустят.
Ах, зачем вы приходили, Дни драгие, ах, зачем! Лучше б вы мне не манили Счастием в жилище сем. За немногие минуты Дни оставши стали люты, И куда я ни пойду,- Ни в приятнейшей погоде, Ни в пастушьем короводе Я утехи не найду.
Где ты, вольность золотая, Как Кларисы я не знал, А когда вздыхати стал, Где ты, где ты, жизнь драгая!
Не смотрю я на девиц, Не ловлю уже силками Я, прикармливая, птиц, Не гоняюсь за зверями И не ужу рыб; грущу, Ни на час не испущу, Больше в сих местах незримой, Из ума моей любимой.
ЭПИТАФИЯ
Два брата здесь лежат: один во весь свой век Был честный, а притом несчастный человек. Другой с бездельствами век прожил неразлучно И жил по саму смерть свою благополучно. Не воздан праведник, без казни умер плут,- Конечно, будет нам еще по смерти суд.
... Но, не соглашаясь в одном, я совершенно согласен и искренно благодарен уважаемому мною рецензенту за его замечания о "втором периоде гимназии и об университете", составляющих значительную часть моих отроческих воспоминаний. Они точно слабы, не полны и не выдержаны "по отношению к идее всей книги и к самим себе". Я сам это чувствовал, когда писал их. Не знаю, удастся ли мне когда-нибудь поправить мою ошибку. Эта часть воспоминаний требует более подробной и более последовательной, живой разработки.
Отрывок "Буран" в свое время обратил на себя внимание по особенному, довольно забавному обстоятельству, которое я считаю не лишним рассказать. В 1834 году М. А. Максимович, издавая альманах под названием "Денница", так убедительно просил меня написать что-нибудь для сборника, что я не мог отказать ему. В это время я был очень занят преобразованием Константиновского межевого училища в Константиновский межевой институт, для которого мне, как будущему директору, поручено было написать устав в более широких размерах и более современных формах. Я поистине не имел свободного досуга, но обещание Максимовичу надо было исполнить. Хотя прошло уже шесть лет, как я оставил Оренбургский край, но картины летней и зимней природы его были свежи в моей памяти. Я вспомнил страшные зимние метели, от которых и сам бывал в опасности и даже один раз ночевал в стоге сена; вспомнил слышанный мною рассказ о пострадавшем обозе — и написал "Буран". Я находился тогда (как и всегда) в враждебных литературных отношениях с издателем "Московского телеграфа", а издатель "Денницы" был с ним коротко знаком, участвовал прежде в его журнале и потому мог надеяться, что его альманах будет встречен в "Телеграфе" благосклонно. Благосклонный отзыв "Телеграфа" имел тогда важное значение в читающей публике и был очень нужен для успешного расхода книги. Я очень хорошо знал, что помещение моей статьи возбудит гнев г. Полевого и повредит "Деннице". Брань издателя "Телеграфа" для меня была не новость: я давно уже был к ней совершенно равнодушен; но, не желая вредить успеху "Денницы", я дал мою статейку с условием — не подписывать своего имени, с условием, чтобы никто, кроме г...
